Большая
литература

ОКНО В ДОНБАСС
Антреприза. Из книги О. Измайлова
"Донбасс - сердце России"
Донецку во все годы его скромной истории
не везло с писателями.
В том смысле, что краем сим, богатым полезными ископаемыми, редко интересовались писатели первого порядка. До неприличия редко. А ведь именно они могли бы как никто другой послужить рекламе наших скромных палестин. Собственно, для этого они и нужны — выпятить, подчеркнуть или, напротив, — принизить то или иное общественное явление, то или иное место в истории и на карте родины. Всего в истории края случилось два «припадка» писательской любви к Донбассу – во время появления «синдрома Менделеева», когда великий физик и политик русский растревожил общественную мысль мечтами о богатстве лежащем на брегах Донца, то бишь, рядом, под руками, а также после призыва Горького ехать и писать о Донбассе, его фабриках, заводах и людях. После тридцатых годов интерес к Донбассу у писателей первого, да второго эшелонов просматривался плохо.

Необходимая ремарка — можно было бы написать не Донецку не везло, а Донбассу, но пришлось бы возиться с географией, объясняя детали, так что обойдемся термином «донецкие» в смысле донецкие, они же донбасские.

Буквально мимоходом — свои, местные, или как очень емко принято было называть их в советские годы, областные, писатели были. Но, увы, немного, таланта более чем скромного. И те, немногие, которые в своем творчестве переросли публицистическую школу газеты, как например, Леонид Жариков (отец известного актера Евгения Жарикова) или Борис Горбатов, естественным образом переносили свои бренные тела с их талантливыми в меру мозгами в Москву, не в Киев даже.

Но вернемся к писателям, так или иначе отдавшим дань Донбассу и донецкой теме во всем ее узком многообразии. Обычно любители тут начинают с прочно забытого нынче автора «Пушкина в жизни» и «Гоголя в Жизни» Вересаева (Смидовича). Будущий писатель побывал в будущей Юзовке в студенческие годы в качестве медика-практиканта на руднике, где работал его брат-инженер. Одна из визитаций его пришлась на самое яркое в ранней юзовской истории событие — холерный бунт 1892 года. Работяг с шахт лечили бедолаги вроде Смидовича-младшего, инженеров и иностранных рабочих — американские врачи — волонтеры. Это обстоятельство привело к тому, что в своих записках об увиденном Вересаев имел возможность описывать одну сторону жизни, рабочую. Неприглядную, и потому пиаром называть это нет никакой возможности.

Проездом в Донецке/Донбассе были и еще более забытые писатели — Серафимович и Каронин-Петропавловский. Оба оставили забавные картинки из донецкого шахтерского быта.
Серафимович точно и беспощадно описал климат и этнические отношения крестьян-малоросов и рабочих-великороссов (кажется, он вообще был первым и чуть ли не единственным, кто писал на эту тему), а второй дал срез экономической самодеятельности крестьянских владельцев шахт.
Не будем говорить здесь о таких уж совсем нынче безвестных Н. Рубакине и А. Свирском. Тем более, что последний и по профессии был штатным очеркистом-фельетонистом питерских и московских газет. Заметим здесь только о том, что журналистская же дорожка привела в Донбасс корреспондента «Киевского слова» и «Киевлянина» Александра Куприна, тогда еще совсем никому не известного отставного поручика пехотного полка, подвизавшегося на газетной ниве.

Правда, с Юзовкой его приезд был мало связан, куда больше времени отвел на посещение рекомендованного ему Петровского завода (нынешний ЕМЗ). Очерки у Александра Ивановича вышли отменные — «В главной шахте», «В огне», «В недрах земли», и, конечно, знаменитый «Молох». По ним рекомендую молодым журналистам набираться умения владеть словом и излагать мысли, сцепляя их в жесткие словесные конструкции. Но снова — журналистика! К тому же, мрачная, чтобы не сказать, депрессивная. Понятно, что шарма нашим краям такие писатели не добавляли.

Первым в ряду более-менее приличных (да чего там — именно приличных!) писателей, чья судьба пересеклась с Донбассом, Юзовкой/Сталино/Донецком стал Константин Паустовский. И он побывал в наших городках не по своей воле. Будущий писатель работал в 1916 году приемщиком снарядов на заводе Вильдэ в Таганроге, и командировка в Юзовку на металлзавод была для него наказанием, в сущности, ссылкой в ад за одно маленькое небрежение служебными обязанностями, описывать которое нет здесь нужды.

Через много лет, став писателем, классиком советской литературы, Паустовский сочинит рассказ «Гостиница «Великобритания»», доказав, что настоящий писатель из всего извлечет пищу для творчества. А тогда, в шестнадцатом, Юзовку он описывал так: «Пасха в Юзовке, в ураганах угольной пыли, в унылом диком местечке, где все дома похожи на гробы и даже нет названий у улиц, они все по номерам, — продольные нечетные, поперечные четные, где голая, грязная степь, шахтеры и фабричные, которые по вечерам грызут семечки на главной улице № 1″.
Вот, как-то не хотели писатели и журналисты писать о Юзовке чего-либо радостного, хотя бы оптимистического, вдохновенно описывая радости капиталистического труда. Этого времени пришлось ждать. Пришла советская власть, а с ней… Литературы большой тоже не прибыло, улицы Юзовки, ставшей Сталино, тоже еще не очень-то изменились, зато мир прочитал бодрые отчеты со строек социализма о выполнении и перевыполнении и т.д.

О дореволюционном же времени добавим, что на краю Донбасса — в Области войска Донского, гостил подолгу Чехов, сам уроженец соседнего Таганрога, да заглядывал наводить справки во время работы над повестью «Наклонная Елена» Сергей Сергеев-Ценский: писатель сочинял историю о трагедии на шахте в Кузбассе, а за недостающими деталями быта и производства приезжал на три дня в Макеевку и Юзовку.

В 1927 году Сталино и некоторые другие населенные пункты (Макеевку, например, Дзержинск, Горловку) посетили сразу две личности из Мира Главных Писателей (МГП) — Владимир Маяковский и Теодор Драйзер. Ни мир, ни народы свои, ни МГП они произведениями о Донбассе не порадовали. Маяковский стыдливо молчал – накнувшись под Иловайском по пути в Сталино на земляка-трактирщика, он опоздал на встречу с работягами в местном цирке на несколько часов. За него отдувался сопровождавший его в поездке юный Семен Кирсанов:

В цирке народу тьма-тьмущая.
До полночи ждут, ожиданьем томясь,
Шахтеры и семьи шахтеров –
От десяти до пятидесяти лет.
Народнейших так не встречают актеров,
Как встречен шахтерской семьей поэт".

Гремели аплодисменты, набатно звучал голос поэта:
"Заря Коммуны разгорается туго
Оттого, что сидим зря.
Подбросим в зарю донецкий уголь
И моментально разгорится заря".

В тридцатых годах страна на новый лад заговорила о Донбассе — Стахановское движение было тому виной. С группой писателей приезжал Юрий Олеша — он побывал сразу в нескольких населенных пунктах края, но ничего такого выдающегося из этой поездки автор «Трех толстяков» не привез.

В 1934 году в Юзовке жил немного Исаак Бабель. Об этом мы бы ничего и не знали, кабы не интереснейшее свидетельство областного писателя Петра Северова. Он вместе с Бабелем ходил по городу, читал ему свои рассказы в номере гостиницы «Металлург», ездил на Новосмоляниновскую шахту.

Et voila! Да, конечно, в Горловке и Юзовке жили писатели второго эшелона советской литературы. Несколько лет жил и работал в Горловке и Сталино химик Василий Гроссман. Он даже написал роман на местную тему — «Степан Кольчугин». Говорят, что он даже пользуется до сих пор успехом у местных краеведов.

Безусловно, нельзя не заметить приезда в Макеевку в 1935 году писателя Александра Бека. На Макеевском метзаводе ему выделили каморку прямо возле доменного цеха. В этой каморке Александр Альфредович, основатель советской школы «нон-фикшн», слушал рассказы старых рабочих о том, как и что было в иные времена на Донбассе. Что-то вошло в собрание сочинений писателя, что-то пропало втуне, а жаль…

Но, как бы то ни было, именно замечанием о Беке, который тогда служил «беседчиком» в горьковской редакции «Истории фабрик и заводов», мне хотелось бы и завершить рассказ о не случившейся любви больших писателей и Донбасса/Донецка. Может, просто еще время не настало?
Письма Новороссии: «Аэлита»
27 декабря 1935 года, Макеевка. Сталинская область, УССР
Дорогой Борис Абрамович, а я ведь недооценил тебя, твой зоркий взгляд и умение совсем по Маяковскому найти в руде драгоценный камень.

Я ведь давеча утверждал в беседе со стахановцами, что им осталось только найти нишу для культурной жизни Донбасса и вся их прежде запутанная, утомительная, однообразная жизнь потечет совсем иным — широким, светлым руслом...

Мне в ответ называли имена, я их плохо помнил, говорят, дескать вот есть у нас не то Павел, не то Петр по фамилии, не то Безлошадный, не то Беспощадный. Увы, утомленный десятками сотнями часов бесед, сотнями, тысячами имен и фамилий, я точно не могу назвать тебе местную знаменитость. Впрочем, ты как постоянный ездок в Сталино, возможно знаешь его и без меня. На всякий случай уточню.

Но я говорил о том, что недооценил тебя. И эта мысль связана с хоть и с поэзией, хоть и с Донбассом, с поэзией донецкой, но иного свойства. И тут ты попал в точку, прислав мне бандеролью «Литературный Донбасс», последнюю книжку года. Да знаешь ли ты Боренька, что за чудо ты мне прислал? Право, я теряюсь в догадках, было ли у тебя намерение обратить мое внимание на автора, поразившего воображением твоего бедного «беседчика»? Возможно, я бы на стал обращать внимания на довольно длинное стихотворение с романтическим названием «Аэлита», но что-то тайное толкнуло меня - «прочти». Что ж, я уезжаю из Донбасса праздновать Новый, 1936 год с особым настроением.

Мой сарай (для посвященных - "кабинет мемуаров", а то!) в приятной близости к домнам Макзавода, который я арендовал в надежде побольше народу трудового опросить без трудностей и официальных формальностей для них, отныне для меня место, где я открыл для себя, кроме многих и многих замечательных рабочих судеб, также имя Павла Шадура, поэта вот уж поистине милостию божией. Мне он представляется молодым человеком, лет до 25-26, оптимистичного склада с крепкой отметиной простого народного юмора. С такими поэтами как он поспорит земля Донбасская с любой другой русской землицей охочей до песен. Лишь бы в чиновники не определили его местные товарищи по доброте душевной и излишнему рвению-старанию, не засунули бы в различные президиумы, наградив зловещей для литератора надобностью заведовать каким-нибудь складом или букинистическим магазином. Надо ли говорит, что яркой личности гореть — воздух надобен!

Не могу удержаться и вместе с сердечными поздравления с Новым годом, пожеланиями всяческих успехов, посылаю переписав каллиграфически шадурову «Аэлиту». Раздели со мной сладкое чувство любования этой изящной и умненькой вещицей.

Твой А.Б.
АЭЛИТА
Это детство.
Вот вползает в сени
Страшный и оборванный монах.
Гулко вносят воду по ступеням
Водовозы в ледяных штанах.
Водовозки в бороде сосулек.
В длинных блюдах стынет холодец.
И над детством, на огромном стуле, —
Половина бога — мой отец!
Оглянуться:
нагорают свечи.
Молятся, считают деньги вслух,
Мечутся, сгибая низко плечи,
десять перепуганных старух.
Мир стоит огромный, без начал.
- Детский мир.
Одно окно и дверь.
Темной ночью мать меня качала,
На полу стерег косматый зверь!
Но потом я стал богат и знатен:
На картинках небо дальних стран,
Заросли на стеклах,
степь в кровати,
В кадке Ледовитый океан!
И носил меня белокопытный
Конь мой
над землею без узды,
И тогда я встретил Аэлиту,
Девушку с затерянной звезды.
Там сады цвели.
Ходила с лейкой
Девушка по белому песку.
Там мальчишки запускали змейку,
и держали сахар —
По куску!
Там плакучие склонялись низко ивы,
Две луны садились за кусты.
И была та девушка красивой,
Как сиянье сумрачной звезды!
И она сказала:
Нехороший
У тебя и мир, и океан!
Колонисты мучат краснокожих
Храбрых и последних могикан
Кто богат, тому дают на ужин
Пироги и яблочный компот
Посмотри!
— За окнами на стуже
Маленькая девочка поет.
Что ей вынесут!?
Сухую корку хлеба! равнодушный и холодный взгляд!
Разве ей дадут большое небо!?
Голубое море? Виноград?
Никогда!
Она уснет на плитах,
На холодных плитах у дверей!
Только в детском мире Аэлиты
Виноград и море для детей...
Ты права!
Нас тоже не жалеют!
Склянками покрыта вся земля,
И гуляют дуры по аллеям,
Там, где мы должны были гулять!
Нас секут и говорят:
Молчите!
Умывают ледяной водой.
К нам приходит каждый день учитель
С безобразной,
рыжей бородой!
И когда звезда была над крышей
Я сказал:
Прими меня, прошу.
Даже маму тоже ненавижу!
Ненавижу всех!
И ухожу!
И ушел
Земля была облита
Звездами.
Светилась по краям.
И стояла близко Аэлита —
Первая любимая моя!
Где меня нашли —
в глухом овраге?
Или утопающим
в воде?
Но была большая,
больше страха,
Горькая обида на людей!
Возвращались,
Женщина орала.
Уходили в сумрак поезда.
Так кончалось детство!
Догорала
В небе недоступная звезда.
Олег Измайлов / 26 июня 2017
В оформлении использованы фото
Д. Григорюка + Vinchi