Македония: судьба спутника

ОКНО В ДОНБАСС
Из книги Олега Измайлова "Донбасс - сердце России"
Давно, совсем давно, еще с тех времен, когда 13 миль разделяли молоденькую Юзовку и юный Дмитриевск, шла речь о том, что эти два города и в силу близости территориальной, и в силу экономического единообразия просто обречены со временем слиться в один город.

Слухи о близости объединения Донецка и Макеевки в единый огромный мегаполис упорно ходили и в советское время. Самое смелое воображение не поможет нам представить последствия такого шага в те далекие времена, будь он реализован, особенно при застройке вдоль пр. Ильича и Макшоссе. Слухи о грандиозном замысле просочились в народ, и народ по обыкновению облек все в ерническую форму анекдота: "Слыхали, Макеевку с Донецком решили в один город объединить и назвать МакеДония?"

Надо заметить, что оба города (как и ряд других в Донбассе) выросли из поселков, радиально расходящихся от завода. В итоге центром города практи-чески становилась чадящая, гремящая, лязгающая громадина. Конечно, у по-селкового рисунка Макеевки и Донецка есть определенное своеобразие, которое и поныне, так или иначе, сказывается на характере городской жизни. И если, по выражению Ле Корбюзье, улицы средневековых городов Европы прочерчены хвостом осла, на котором ввозили из внешнего мира товары, то с поправкой на юзовско-дмитриевскую действительность былых времен можно утверждать, что многие улицы Макеевки и Донецка прочерчены телегами и тележками с сырьем для домен и углем из шахт. Ну, и ногами крепко загулявших шахтеров, конечно. Не без того.

Жилой дом, 1943 год
И все-таки, и все-таки. Еще генпланом застройки Донецка и Макеевки от 1972 года предусматривалась «полная перестройка города, четкое разделение "жи-лых", "рабочих" и "общественных" зон, создание единого донецко-макеевского 2,5-миллионного конгломерата путем объединения этих двух городов с цен-тром на проспекте Мира на территории нынешнего "цыганского поселка".

Генплан 72-го года предполагал вынос порядка 80-ти промышленных предприятий в индустриальную зону, создание и укрепление мощных промышленных узлов. Город должен был быть застроен как по учебнику градостроительства. В этом генеральном плане большое место было отведено транспорту, связывающему Донецк и Макеевку с внешним миром, а также создание единой транспортной системы Донецка и Макеевки".

Объединения не вышло. Не хватило сил, финансов, желания элит двух
городов, каждая из которых тянула одеяло доходов на себя, а бремя
расходов гребла – от себя.

У меня к этому городу очень личное отношение. Здесь вырос мой отец, здесь умер в шахте один из моих дедов, здесь похоронены бабки, тетушки и дядюшки, да и нынче живут двоюродные, троюродные братья и сестры.
Хотя, конечно, в целом, для семьи это был тяжелый город.

Мой дед, будучи отпрыском раскулаченного орловского мельника, всю свою недолгую жизнь (он прожил всего 43 года, столько же и мне сейчас) метался по стране в поисках заработка. Бабушка, вспоминая его через тридцать пять лет после его кончины, с неодобрением замечала: «Все за длинным рублем гонялся…» Она не смогла простить ему разбросанной по Руси семьи, беско-нечных переездов с Орловщины на Брянщину, оттуда в Калугу, из Калуги в Донбасс, из Донбасса в Казахстан и обратно в Донбасс, где в конце-концов 11 июля 1941 года его настиг инсульт, убивший его. Был он десятником на одной из макеевских шахт. Удар случился с Виталием Ивановичем прямо на рабочем месте, прожил он еще два дня, находясь в коме…

А уже вовсю шла Великая Отечественная, немцы громили Красную Армию по всему фронту, была потеряна Белоруссия, огромная часть Украины, Прибалтики и сколько еще крови, страданий и мучений ждали народ моего деда впереди… Горе, немеряная беда накрыли русскую землю, убитые исчислялись уже сотнями тысяч. Жара плыла над Донбассом, посреди которого крохотная ячейка общества — моя бабушка, тетка (ей тогда было пятнадцать) и мой четырех-летний отец — хоронила своего покойника, кормильца… Будущность их была ужасна. В оккупированной Макеевке моему отцу в младенческом возрасте довелось пережить голод (собирал объедки на немецкой кухне), издевательства (однажды пьяный германский солдат вылил на него котелок кипятку), скитания по селам Христа ради…

И над всем этим итог жизни моего деда, родившегося в 1898 году. Жизнь оборвалась в самый неподходящий момент, но разве мог он рассчитывать на иное? Нет, естественно. Так уж повезло ему родиться. Бывает и хуже, но и такой судьбы, как у него, не пожелаешь никому. Я не знаю, задумывался ли он над смыслом жизни или был настолько «девствен» по части философствования, что принимал житуху свою как данность.

Но вряд ли. Совсем недавно со слов тетушки я узнал, что семью деда Виталия (отца, мать, семнадцатилетнего брата) раскулачили и сослали в Сибирь в 1930-м. Вряд ли это не задело его, вряд ли не заставило пофилософствовать хотя бы на бытовом уровне о бренности бытия и несправедливости происходящего. Ведь, если своя рубашка ближе к телу, то, что говорить о своей семье, о родной крови? Мучился ли он безысходностью, бес-силием, бесправием? Наверняка. Совсем молодым парнем он попал на фронты Первой Мировой, слава Богу, уцелел, но, наверняка, успел познать горечь потерь, цену жизни и смерти. А раз так, то, верно, был он в некоторой степени и фаталистом. Мир праху его… Жизнь его мне хоть и в общих чертах известна, но я не могу понять, какой урок из нее можно извлечь, кроме все того же, всепоглощающего русскую душу фатализма…

После войны отец жил немного в детском доме (бабка не могла его прокормить), потом в общежитии под самым Кировским заводом. Поселок Совколония. Смешное такое название – Советская колония, мне в детстве нравилось. Отец вспоминал, как строились эти знаменитые желтые домики. Немецкие военнопленные работали споро. Время от времени кто-нибудь из них кричал в толпу крутящихся неподалеку сирот войны: «Эй, киндерен, папиросен битте». И бросал камешек, завернутый в трешку. Конвой не препятствовал. Пацаны всегда приносили сдачу с папиросами, знали – немец отдаст за услугу. Такой вот круговорот побежденных и детей победителей был в Макеевке…

Отец не любил Макеевки, но там жила его мама, куда денешься – ездил…

ПИСЬМА НОВОРОССИИ

Комсомолец Олег Воронков

14 июля 1952 года

Макеевка, Сталинской области, УССР


Привет братишка Виталий!
Пишу тебе перед тренировкой, а то забуду и пропущу поздравить тебя с днем твоего рождения. Братишка, поздравляю с днем рождения и желаю быть здоровым и крепким. А также желаю тебе успехов в учебе.
Ну и чтобы ты был счастлив всю жизнь.

У нас жизнь все такая же, как и тогда когда ты приезжал. Мама работает санитаркой в рудбольнице, а денег не хватает. Отец как всегда валяется пьяный. Сижу вот пишу тебе, а он храпит за занавеской. Вчера пропил с какими-то нехорошими ребятами с литейной запасные свои офицерские сапоги. Мама его ругала. А он замахнулся на нее так, что мне стало страшно и кричит: а где ты была, пока я на фронте два раза в штрафбате жизню ложил свою за нашу Советскую родину и лично товарища Сталина, вождя нашего любимого? Мама только рукой махнула, говорит, Виктор, ты же от водки сгоришь. Он так сел на пол и говорит – не сгорю, если в Бреслау тот падлюка власовец меня с огнеметом не сжег, то и здесь не сгорю.

С работы его опять выперли, говорят, вы Виктор Иванович, хоть и герой войны, но пьяница и анкета у вас не безупречная. Виталюша, живем мы теперь на Совколонии в тех домах что немцы строили, на Физкультурной. Ты адрес перепиши, а то письма твои я получать не смогу на старый адрес.

А на днях мы с Инной ходили в Сталино. Вот не то чтобы сразу в Сталино, а сначала попали мы на Ганзовку, к тете Мире на дачу. Там ночевали, а наутро набрали три корзины вишни и пошли все вместе в Сталино на Сенной базар продавать. Сенной базар большой. Он так называется потому что там раньше продавали сено и все, что надо лошадям и другим домашним животным. Вышли мы рано, еще солнца не видно было, но все равно ужас как жарко было. Шли-шли, а Инна говорит: «счас будет Кальмиус». Это между Сталино и Макеевкой такая река. Я думал большая река, а она еще меньше речки Сев у вас в Севске - две доски проложено, как через ручей, а балка большая и голая, ни кустика, ни укрыться где-нибудь. Зато, братишка, это город! Это не Макеевка наша грязная да вонючая. То есть я хочу сказать, что грязи там тоже довольно, и копоти всякой, потому что завод, хоть и меньше нашего Кировского, но тоже немаленький, и шахты, шахты, как у нас – террикон на терриконе. Но в Сталино очень много больших красивых зданий. Мне больше всего понравилось здание оперного театра, я подумал – вот бы нам такое в Макеевку.

Виталюша, я хожу на тренировки по тяжелой атлетики. Тренер говорит, ты Воронков, не робей, что такой маленький, счас после войны много таких, ничего, мол, накачаешься. Мне на тренировках нравится. Я уже три подхода по сорок килограмм поднимал. Напиши мне, а чем занимаешься ты, успеваешь ли по русскому и военной подготовке. Это запускать нельзя, если хочешь выучится на кого-нибудь порядочного, а не в шахту лезть. Так мама говорит, а я ей верю – она ведь меня любит.

На этом заканчиваю, жму твою руку и обнимаю.

С комсомольским приветом, твой брат Олег Воронков.
24 февраля 2017